Никто, как Бог

В последних числах сентября 1858 г. крестьянин села Бялавич Лука Зубко собирался в пущу1 , чтобы осмотреть и законопатить на зиму свои борти. При виде запряженной телеги племянник Луки пятилетний мальчик Иван подбежал к дяде и стал упрашивать, чтобы тот взял его с собой. Лука, сам бездетный и очень любивший своего племянника, зачастую с ним и в полевых работах неразлучного, взял мальчика к себе на колени и передал ему для погони волов все тот же наш классический остен, возмутительное орудие ежеминутной пытки, которое, скажем мимоходом, давно бы уже пора сдать в арсенал. Как же надеялся еще засветло возвратиться домой, а погода стояла теплая, то счел достаточным ограничить дорожные приборы своего спутника тем только, что одрапировал на нем рубашонку и пристегнул к ней покрепче неизбежный пестрый крошечный кушачок, с которым одним наши деревенские дети, как известно, выдерживают благополучно и всю зимнюю кампанию. Ваня был в восхищении. Он погонял волов и мог к ним обращаться, как и дядя, с названиями по именам, с теми же аксессуарами, заимствованными из того же самого словаря, к несчастью, неистощимого и составляющего повсеместно всю нашу домашнюю пропедевтику к народным училищам. Но когда, углубившись в лес, Зубко, оставив на дорожке мальчика, раз и другой отлучился в сторону и слишком долго управлялся со своими бортями, дитя соскучилось одиночеством и стало зазывать дядю домой, угрожая даже, что покинет телегу и побежит к матери. Лука слышал эти угрозы, не придавая им, однако ж, большого значения, продолжал свою работу, и только от времени до времени откликивался ребенку: что вот-вот, того и гляди, уже кончит и слезает. Оно говорилось так, но на самом деле прошел, может быть, час и другой. Ребенка, между тем, на телеге уже не было. Окликнув несколько раз и предполагая, что мальчишка улепетнул тою же дорожкой, по которой приехали, Зубко повернул и поторопил волов в надежде догнать еще беглеца. Но встреченный вскоре сосед, шедший из села все по той же дороге, нигде не видал дитяти: стало быть, оно потерялось сразу и пошло по противоположному направлению?! Лука возвратился. Он изъездил и исходил всю смежную часть пущи, звал почти беспрерывно, с возрастающим беспокойством то своего племянника, то кого бы то ни было из людей — все напрасно: ниоткуда — ни отклика, ни ответа. Да вот уже и начинало темнеть. Как тут с подобною вестью явиться к родителям?..

Оставалось, однако ж, так сделать, чтобы затем вместе с родителями и при содействии соседей продолжать поиски по горячим следам. Но не так-то было легко найти сообщников к ночному странствованию по пуще. Соседи, по обыкновению, люди бесценные и неистощимые на добрые советы, представляли самым убедительным образом, что искать в такую темную осеннюю ночь — все равно, что толочь воду, потому что утомленное беготней дитя, наверно, спит где-нибудь под кустом, да спит так, что если бы даже вся деревня тут же над ним прокричала, конечно, и не пошевельнется (известно, детский счастливый возраст!); а продрогнет немного от холода, так небольшая еще беда, зато, по крайней мере, разучится своенравию и упрямству; что же касается, то есть … того, чтобы как-нибудь случайно на спящего не набрел хищный зверь, то об этом уж просто не только беспокоиться, но даже упоминать не стоит потому, что волки ночью рыскают только вокруг деревень, а рысь да медведь, хотя и попадаются, правда, подчас, но, слава Богу, теперь далеко уже не то, что прежде! Словом, утешая и успокаивая подобным образом, добрые друзья, что называется, привинчивали крылья, — если бы только могли в них еще нуждаться родители. Бедная мать, натурально, опережала и мужа, и деверя, едва за ней поспевавших. Но увы, даже на голос материнский, которому, смеем думать, внимала с сочувствием и состраданием сама природа, не отозвалось дитя. Вся бесконечная ночь и весь следующий день прошли в неутомимых, но бесплодных разысканиях. К вечеру мужчины насильно увлекли домой несчастную мать.

Им оставалась еще одна надежда на содействие двора, который мог распорядиться о собрании облавы. В самом деле, она была созвана на следующий день из села Бялавич и соседних деревень. Ее расставили с двух сторон, охватывая возможно большую часть пущи и подвигая одновременно по направлению, указываемому Лукою. Поиски (не смущаемые на этот раз возможностью какой бы то ни было опасности), чинились тщательно, усердно, добросовестно: но, однако, не привели ни к какому результату. Когда обе сошедшиеся части облавы остановились при корчме для отдыха и чарки водки, отпущенной по распоряжению двора, начались, как обыкновенно водится, толки о неудаче и о том, от чего могло случиться, что не отыскано ровно никаких следов малютки.

— Не могло же его отнести ветром в сторону, да еще далеко?! А столько людей! И прошаривали пущу так, что нашлась бы булавка!
— Я в прошедшем году как-то потерял было мою трубку, посреди самой Орли2 , и что же? Пошел на третий день — именно как сегодня, — и нашел мою дружку, слава Богу, сам и без облавы. А трубка, думаю, рознь пятилетнему мальчугану.
— Так, только трубка лежала смирнеханько, не трогаясь с места, пятилетний же мальчуган, должно быть, мчался из последних сил с мыслью, что он все ближе и ближе к своей родимой… Но подобное замечание было слишком незатейливо, чтобы могло быть высказано в присутствии всей почтенной громады; так вот же нашелся психолог поглубже, который дал этой мысли оборот.
— Трубка-то, видите, братцы, так-таки и оставалась без погребения — вот она и нашлась-то; на мальчишку же, может быть, многие из нас и набрели; но святая земля молчит, хранит и не выдаст до последнего ей веления архангельской трубы.
— И то правда! Да и как справедливо! Чего не бывает на свете?
— Убойтесь Бога, люди-христиане! — робко раздался чей-то голос. — Ведь же это дядя родной! Он так любил это дитя. И какая тут находка, кроме греха?
— О ма3 ! человек бездетный, вестимо, говорит себе по-своему: «ни мне, ни тебе!» — Клевета, по несчастью, чем чудовищнее и сумасброднее, тем успешнее.

Вскоре достигла она бедной хижины братьев Зубко и внесла с собою нечто еще ужаснее самого отчаяния, — братскую ненависть. Все, давно забытые, неотдельные от сожительства двух семейств, домашние ссоры, перебранки, угрозы, даже полунамеки, подверглись теперь новому полному пересмотру и толкованию: они наконец-то были разгаданы, становились «ясны». Несчастные родители, с мертвецкою улыбкой принимавшие робкие утешения соседей, что, авось Бог даст, дитя еще отыщется; казалось, оттолкнули уже от себя всякую мысль и надежду, но… «Бог справедлив!» — прибавляли они с каким-то зловещим спокойствием.

Ставленные ими в церкви перед св. иконами свечи были изогнуты фантастически4 , но на этот раз и самые причетники, имевшие поручение тушить сейчас же такие безобразные свечи, видели, казалось, лишь горе этих злополучных людей и как-то не примечали остального.

Один только Лука день и ночь не отходил от двора, умоляя о создании вторичной облавы. Ее произвели в следующий день — пятый уже от исчезновения мальчика, — и опять так же безуспешно. Лука остался в пуще. Он скитался, как ошеломленный, не принимал приносимой женою пищи, иссох, позеленел и несколько раз говорил жене, что ежели не отыщет племянника, то и его самого уже не ожидать.

Сжалившись над слезами и отчаянием бедной женщины, двор распорядился еще раз об облаве. Но никто уже на нее и не думал рассчитывать, так как дело это порешил давно и окончательно безошибочный (?) сельский ареопаг.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.