Крестьянская правда

Сердце человеческое — пучина, но она все-таки изведана настолько, что знаем кое-что насчет свойства ее воли и водоворотов. Скажем более, самое направление тех и других (разумеется, в нормальное время, исключая бури) едва не могло ли быть определено с такою же математическою точностью, как прилив и отлив моря. Одну только, разве, аномалию нужно бы здесь допустить и постоянно иметь в виду — в море человеческого сердца отлив почти бывает правилен, прилив же зачастую своеобразен.

Но к чему эти дальние метафоры, когда имеем божественное сравнение единственного безошибочного Сердцеведца, что легче видеть сучец во оце брата, чем бревно в своем1 . Вот здесь-то, в самом, так сказать, органическом устройстве нашего глаза, и главная причина аберраций нашего судебного критериума, против которых направлены все наши своды, уставы, уложения, кодексы и пандекты. Труд поистине удивительный, но нескончаемый, не обещающий даже быть когда-либо довершенным, а между тем, и в его основании лежит одна только божественная мысль, выраженная в этих немногих словах: «елика аще хощете, да творят вам человецы, тако и вы творите им: се бо есть закон и пророцы»2 . «Возлюбиши искренняго твоего, яко сам себе»3 . Знаменитейшие из законоведов и моралистов, посвятившие всю жизнь отыскиванию краеугольной нормы справедливости (Summum principium aequi) приходили невольно к этой же самой мысли. Оказалось только, что их формулы, лишенные божественной печати и доведенные в последнем слове до личного интереса, чувства самосохранения, права природной защиты, отзывались слишком грубым, возмущающим душу цинизмом4 . Нет, не в открытии первого всеобъемлющего закона справедливости состоит трудность его применения; она вся в том, что нам так трудно, почти невозможно, быть беспристрастными собственными судьями и соразмерять наши отношения к ближним по закону взаимодействия. И в самых высоких и образованных кругах общества, и среди грубого простонародья, ежедневно, на каждом шагу, то и дело встречаем одно и то же, здесь явное, там искусно скрываемое поползновение обойти священные слова Спасителя: творити человекам, елика аще хощем, да творят нам и возлюбити искренняго, яко себе.

В числе обыкновенных путей этого обхода, бесспорно, наиболее обширным является так называемый Суд народный, опозоривший себя столько раз в древних и новейших остракизмах и выразившийся самым приснопамятным образом в вопле народа еврейского об умерщвлении Единого бывшего без греха. «И отвещавше вси людие, реша: кровь Его на нас и на чадех наших!»5 Вот безбожный лозунг, искони усвоенный людскою несправедливостью. Очевидно, как-то легче сотворить сообща беззаконие. Ответственность будто разделяется и распадается на столь малые и неуловимые части, что, может быть, не достигнет — и в самом деле редко достигает — всех соприкосновенных. Здесь-то существенная опасность общего приговора: она до того велика, что ввиду ее очень понятно, если не извинительно, общее почти всему человечеству предпочтение к личной расправе, и печальная наклонность к разного рода вендеттам.

Само собою разумеется, что все нами высказанное нимало не относится к окруженному вековым почетом и не доступному никаким нападениям святилищу Фемиды, коей сам образ, по прекрасной мысли древних, представлялся не иначе, как с повязкою на глазах. Мы имеем в виду только народный суд и общинные приговоры наших сельских громад, коих ныне восстановляемое влияние обещает сделаться столь обширным и коих представители в редком-редком случае не оказываются неизбежно, так сказать, сообща или лично заинтересованными, а потому и не могут быть вполне беспристрастными. При самом беглом, даже случайном, взгляде нельзя не заметить этих камней преткновения, угрожающих отовсюду нашему народному самоуправлению. Расскажем здесь с этою целью факт, которого на днях мы были свидетелями. Конечно, он сам по себе может показаться и маловажным, но он важен, так нам кажется, потому, что в нем проявляется вся сила долгой нашей приказной привычки и видна та степень юридической подготовки простого народа, на которой его застает даруемое ему самоуправление. Но прежде вот кое-что, может быть, не лишнее, насчет обстановки самого факта.

1-го октября, в день Покрова Божией Матери, в местечке Жировицах собирается многочисленная сельская ярмарка. Она в самом деле очень многочисленна. Единственная здешняя большая улица и вся площадь напротив церкви и монастыря наполняются народом в такой несоразмерности к пространству, что мирное местечко видит даже у себя в этот день полицию и жандармов, коих соединенные усилия едва успевают прокладывать дорогу для почт и экипажей разных властей. Пользуясь каждым подобным случаем, приходит в движение и бесконечная вереница разнокалиберных телег; но едва только в следовании их произойдет малейшая остановка, хоть мгновенное salutio continuitatis, как опять все покрывается волною пешеходов, и ярмарочная публика ровно уже не двигается, а, что называется, колышется на месте. И в этом, однако ж, буквально безвыходном положении мать-нужда оказывается изобретательною, не менее хитростной на выдумки голи. Так как телеги наших сельских обывателей, по свойственному им распорядку, никогда не устанавливаются стройным рядом, а завсегда скучиваются как ни попало, лишь бы в своей, т.е. однодеревенской компании, то благодаря этой сплошной группировке, разные предприимчивые личности от времени до времени пускаются в воздушное путешествие по телегам. Однако ж этот довольно неуклюжий способ передвижения представляет мало привлекательного. Совсем другое дело, когда подгулявший солдатик или тщедушный и легкий, как перышко, еврей, подстрекаемый какою-нибудь невинною спекуляциею, вдруг понесутся стрелой уже не по телегам, а по плечам и даже по самым верхам интеллигенции ярмаркующего люда. Что тут какой-нибудь Блонден, хотя бы над Ниагарским водопадом! И здесь, под стопами бесстрашных акробатов, шум и рев не менее ниагарского, но при том столько ругательств, проклятий, сколько сплошь да рядом поднимаемых — и втуне поднимаемых — кулаков! А эти, со всех сторон раздающиеся лови! держи! — нимало, конечно, не способствуют сохранению равновесия! По законам физики, один только свет да электричество быстрее звука — так нет же, выходит, что и воздушное странствие по плечам и головам ближнего все еще несравненно быстрее голоса, по крайней мере, недосягаемо всем его усилиям.

Самую ярмарку мы назвали сельскою. Она по справедливости, особенно в настоящее время, может быть названа чисто сельскою, хотя и происходит в небольшом местечке. Все являющиеся здесь произведения сбыта или составляют строго деревенские продукты, или предназначены к деревенским потребностям и рассчитаны почти на одних только крестьян. К первой категории здешней покровской ярмарки отнести нужно в особенности грибы, сообщающие, так сказать, главный характер и всей ярмарке. В самом деле, грибы в начале ярмарки попадаются на глаза едва ли не на каждом шагу, но это статья столь существенно важна и дорога для православного человека, что товар, несмотря на его изобилие, мгновенно и как бы сам собою исчезает с рук. Стоит только, н[апример], увлечься присущей всем покупателям слабостью немного поторговаться, — и сейчас же возле вас найдется какая-нибудь добродушнейшая фигура, которая с видом самого несомненного ротозея станет прислушиваться, как это вы и к чему прицениваетесь, затем, тихомолком отсчитав, преспокойно кладет на ладони продавицы запрошенные ею деньги и, даже вам не поклонившись, удаляется с достоинством и товаром. Поделом вам этот урок. Время — тоже деньги, а объявленная бедной женщиной цена, право, была более чем умеренна6 . То же самое можно сказать и о других деревенских предметах сбыта, постоянно встречающихся на здешней ярмарке, как то: о сукне и полотне домашнего изделия, о простой шерсти и разной деревянной хозяйственной посуде. Все это нужно покупать по нарицательной цене и торопиться с покупкой, а то люди попрактичнее как раз отобьют у вас товар. Ведь же тут, в самом деле, не гостиный ряд и дело не с праздными сидельцами и не с нашими плутами — евреями, столь же легко заламливающими, как и отламливающими свои самые крайние цены.

Просим не забывать, что все это народ солидный, пришедший из дальней смиренной веси и всю дорогу рассчитывавший до последней копейки не только стоимость своего товара и что за выручку его приобретет себе на ярмарке, и сколько прибережет в остатке на черный день, но даже самый сорт монеты, какую должен будет положить на руку покупатель! С подобными людьми возможно ли и позволительно ли еще торговаться? Да вы их этим только сбиваете с толку, как сбиваете с толку уже тем, если вместо серебра и меди предлагаете им кредитные билеты. Ну, кто же их знает, не фальшивы ли они? И не из числа ли тех, про которые говорят, что они даже и не деньги и что самая-то бумага на них ничуть не дороже той, на какой и всякая этакая дурь пишется, конечно, теми, кто уж грамоте горазд!

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.