Крестьянская правда

Спешим, однако ж, оговориться, что изображаемая нами патриархальная сторона относится только к скромным нашим сельским представительницам. Братья их и сожители — нужно им отдать эту справедливость — не только в сноровке торговаться, но и в уменье пользоваться минутой и самой даже наружностию покупателя, конечно, и теперь уже не уступят своим вчерашним еще наставникам — евреям. Крестьяне наши на этом поле уйдут со временем далеко, это почти безошибочно предсказать можно.

Оказывается даже, что знаменитая еврейская конкуренция, если кому-кому, так им вот и вовсе не страшна. Они каким-то инстинктивным чутьем или, может быть, просто по счастью, сразу набрели на величайший секрет промышленного мира, который (т.е. секрет) сейчас же с величайшим успехом почти повсеместно применили к евреям, именно: секрет мрачного, бесстрастного, исключительно альбионского достоинства. В самом деле, чаркою уж теперь нашего крестьянина не проймешь. Откуда-то взялась у него амбиция: не выпьет, пока не сторгуется, не пересчитает несколько раз денег, не завяжет их в узелок и не спрячет в калиту; а до тех пор стоит неподвижно, как статуя, при своей телеге, и объявив каким-то равнодушным, почти гневным тоном цену, не посмотрит даже в сторону покупателя. Чего же бы еще: ведь настоящая английская флегма. Она всего страшнее для наших говорливых евреев. Как тут и с которой стороны пристать к этому глухому, как камень, и вдобавок даже от чарки заколдованному человеку! Евреи пускают еще в ход, но как-то уже нерешительно, прежнюю свою тактику дружеской побранки, насмешки, пожиманья плечами, притворного удивления и даже купеческого пафоса, вроде, н[апример], восклицаний: «Что ты, без души?», «Человек! — убойся Бога», «И не смеши людей, голубчик!» и т.п.; в крайнем, наконец, случае прибегают обыкновенно к стачке и все будто отступают. Но когда крестьянин, покрякивая да сентиментально извиняясь перед своею лошадкой — что она, никак, чисто7 , мол, соскучилась, бедняжка, среди этих оборванных нехристей, — преспокойно начинает поворачивать оглобли, против этого убийственного маневра не в силах уже устоять терпенье даже и стакнувшихся сыновей жаркого востока. Разумеется, они дают себе слово и сдерживают его — наверстать свои убытки с лихвою при первой возможности. Но эта месть и ее последствия упадает только на других, ни в чем не повинных, так как от самих-то крестьян пожива небольшая. Им едва ли что нужно в городской лавке и ничего почти из обыкновенных ремесленных изделий евреев, вот почему (теперь именно, когда другие классы покупателей столь значительно уменьшились или оскудели) вполне понятно это пламенное и неудержимое стремление наших почтенных космополитов к внутренним губерниям империи. Здесь тоже в своем роде Drang nach Osten! — проистекающий из столь же чистого и благородного источника.

До какой степени наш крестьянин независим от городской торговли убедительно может засвидетельствовать хотя бы здешняя покровская ярмарка, из которой запасается он на круглый год едва ли не всем необходимым, как то: солью, сушеной рыбой, разной домашней деревянной посудой, колесами, липовыми лыками да великороссийскими нагольными тулупами и полушубками. Все эти статьи продаются, слава Богу, своими же православными собратами, так что на долю евреев приходятся одни только шапки, да разве еще кое-какие мелочи женского убора. Липовые лыки привозятся здесь в огромном количестве (дважды в году, каждый раз не менее 100 повозок) и расходятся, что называется, нарасхват. Борисовские, бобруйские и игуменские леса издавна снабжают все окрестные уезды, как Минской, так и пограничных губерний, этою допотопною обувью. Она, конечно, на первых порах довольно уютна, но далеко не прочна, и, не говоря уже о ее безобразии, отнимает много времени при самом употреблении. Действительно, ежедневная возня с лаптями составляет для нашего крестьянина почти что серьезное занятие. А сколько при том погибает дорогих молодых лип! Еврейские лесопромышленники, наследственно опустошающие вышеназванные леса, имеют еще, в виде добавочной статьи, исключительное право и на выделку лык — и, конечно, пользуются своим правом, не слишком соображаясь с законами экономии лесоводства. Удивительно ли, что и пчеловодство страны в постепенном упадке?

После лык всего более расходится здесь кожухов и полушубков (тех и других вместе продается в один день около 1000 штук). Монополия этой продажи вот уже несколько лет, как остается за слонимским купцом Алексеем Хоминым, поселившимся в Слониме с давних лет и всеми запросто называемым Алексеевым. Добрый и приветливейший — даже между купцами — А.А. Хомин не обижается вовсе этой невинной небрежностью адреса и делает прекрасно. В самом деле, в прежнее время являлись здесь представители разных московских купеческих фирм, как-то: братьев Муравьевых, Мухиных, да непременный старик Рубцев — як маминьку кохам! — напоминавший как-то невольно своей поговоркой великолепного Пане-коханку8. Балаганы их, отличавшиеся хорошим качеством и разнообразием товаров, устраивались задолго до ярмарки и привлекали еще несколько дней после ее окончания многочисленных окрестных покупателей, оглашаясь по вечерам и целым даже ночам веселыми песнями заезжих торговцев. А теперь вот А.А. Хомин с достойным своим сыном Тимофеем Алексеевым, всего навсего вдвоем, устроив наскоро плохенький шалаш да сочинив в нем прилавки, со сверхчеловеческим напряжением рук и глаз успевают передавать тулупы требователям да уследить за примеряющими, в числе коих, уж конечно, попадаются и дилетанты. Примерка и выбор такого важного и в самом деле дорогого для крестьянина наряда — дело вовсе не шуточное и не может же быть покончено в какие-нибудь две — три минуты. Тут недовольно надеть на себя обновку да сейчас и выложить за нее деньги купцу: нужно же посмотреться, поогладиться, позволительно же хоть два-три раза в жизни (действительно, таких случаев не наберется больше в жизни простолюдина) пощеголять и попавлиниться немножко и пред сожительницею, и пред соседом, ну хотя бы и пред сторонними, спрашивая будто их доброго совета.

Между тем, время кипит, ярмарка стоит всего один день, а от напора покупателей угрожает вот даже опасность хилому прилавку. Если бы не старинный, вполне заслуженный авторитет А. Алексеева, если бы не многоуважаемое его слово и, прибавим еще, если бы не давняя сноровка достойного его сына, то обеим сторонам, т.е. и покупателям и торговцу, пришлось бы оставаться почти что ни при чем. Но г[осподин] А. Хомин обладает столь верным глазомером, что по первому взгляду на покупателя тотчас же отыщет и подает ему именно в саму пору и как бы нарочно для него сшитый и привезенный кожух. Если же озадаченный и обрадованный таким сюрпризом простолюдин выказывает при этом свое чистосердечное, но бесплодное и сопряженное с потерею времени, удивление, г[осподин] Хомин предоставляет Мите во всем прочем удостоверить г. покупателя. Затем Митя, весь запудренный мелом (которым пересыпаются кожухи), в две-три секунды является в двукратном преображении, т.е. в тулупе, надетом лицом и наизнанку; причем — вот уж подлинно удивительна доброта зрения и сила легких молодого человека — не только не моргнет глазом и за пудрой не потеряет из виду ни одного из гостей, но никогда даже не закашляет. Отец, между тем, продолжает выкидывать на прилавок все новые и новые тулупы, из коих каждый приходится как раз впору и меру покупателю, и заметьте, всю эту безошибочную и бесконечную операцию должен производить одною левою рукою, так как правая постоянно занята сниманием картуза, сопровождаемым самым вежливым поклоном да моим вам почтением, отпускаемыми преисправно и порознь каждому новому посетителю, подходящему к прилавку. С очень многими дружелюбнейший А.А. успевает даже перецеловаться, и то на все три темпа. Уж как во всем он умудряется, — подлинно и теперь недоумеваем. Описываем же самый процесс с такою щепетильною подробностью потому, что он происходит ежегодно на наших глазах, так как ярмарочная лавка А.А. Хомина приходится именно против наших окон. Да вообще жителям здешнего местечка в Покров день только и остается, что пассивная роль наблюдателей. Они (т.е. жители) претерпевают все ужасы не только осадного положения, но даже уличной революции. Дома их забаррикадованы, все заборы кругом трещат от напора толпы и лошадей; пешеходы, вроде упомянутых уже нами свободно странствующих даже по капитальным пунктам гуманности, то и дело шныряют по огородам, садикам и цветникам, не обращая ни малейшего внимания на то обстоятельство, что тюльпаны и другие нежные луковки уже пристроены на зимовку с соблюдением всех указаний г. Вагнера; наконец, в довершение горя, вся прислуга с самого раннего утра ушла на ярмарку. Рассказывают про парижскую прислугу в оное время (т.е. пока Наполеон III не перестроил Парижа, как гениальный артиллерист), что, отправляясь на революцию, не преминула она, бывало, каждый раз просить хозяев пообойтись как-нибудь без нее «только до вечера, пока все это там, что ни на есть нужное, не устроится как следует», — такая определительность и бесспорная умеренность срока, при очевидной громадности самого дела, и столь деликатное отношение к правам хозяев составляли во всяком случае для этих последних немаловажное утешение. Здешняя же жировицкая прислуга отправляется на ярмарку не только без всякой общественной нужды и без доклада, а не затворив даже за собою дверей кухни, не то чтобы ворот. Так, мол, и оставайтесь уже, как знаете! И в самом деле, присмотр за детьми, вся забота дневи остается на приготовленной уже к этому дню и безропотной хозяйке, на долю же домостроителя выпадает чисто созерцательный труд (от которого, впрочем, не уклоняются здешние обыватели) — посматривать попеременно то в то, то в другое окно и прилежно наблюдать ярмарку.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.