Крестьянская правда

Таким образом, по мере лежащей на нас обязанности и по примеру прежних лет, должны мы были проводить и вновь минувший Покров-день. Да, не осудите, ведь и мышь соскучивается наконец грызением хотя бы самого ученейшего фолианта, и этому обстоятельству, может быть, более обязаны все наши архивы и библиотеки, чем всей бдительности и новым хваленым порядкам гг. хранителей. Так не простительно ли в свою очередь и какой-нибудь старой книжной моли, соскучившейся в темноте и набившей себе оскомину печатным, выглянуть на Божий свет, когда перед самими-то глазами лежит развернутой живая книга, да еще какая?!

Вот же и мы преспокойно были углублены в ее чтение и вполне предавались новому для нас удовольствию, как вдруг, в один из самых интересных моментов, внимание наше было развлечено довольно резким и печальным контрастом. Неумолкаемый многотысячный говор сливался вообще в какой-то стройный гул веселого оттенка: вокруг маскированных одними только закусками распивочных столов (бочонки со всеми аксессуарами, не знаем почему, заблагорассудили на этот раз сохранять строгое incognito9 ) группы посетителей то и дело обнимались, целовались, ссорились легко, чтобы мириться и, вслед за тем, пили за свое здоровье, за родных, за отсутствующих, и, наконец, тихо всхлипывая, за покойников. Уж такая душевная вообще славянская натура: лишь только речь сойдет на доблестных предков, как слезы так и льются, а рука сама собою вот так и тянется к чарке.

И здесь-то именно нужно было замешаться примеченному нами контрасту. Промеж этих самых столь шумных и сияющих довольством групп пробирались медленно, апатично, молчаливо — словно три какие-то блуждающие тени — три бедные и жалкие еврейские фигуры, до того отмеченные горем, что при одном их виде болезненно уже сжималось сердце. Злополучные эти существа, двигавшиеся как бы не по своей воле, с поникнутой головой и понуренными в землю глазами, тем достойнее казались сострадания и братской милостыни, что не вымаливали ее нахально, наподобие наших крикливых нищих, и не протягивали рук, а напротив, как бы в урок своим праздным христианским собратам, тщательно собирали по земле то клочья шерсти, далеко разносимые ветром из балагана А.А., то разные оброненные лоскутки и лохмотья, то перышки, кусочки посуды или даже просто остатки валяющегося повсюду сена и соломы. Весь этот разнокалиберный хлам убогие и трудолюбивые тряпичники — они очевидно были тряпичники — бережливо сортировали и укладывали в старые дырявые мешки, которых каждый из них два — три имел под мышкою. За границей, где каждая, как бы ни ничтожная по виду, мелочь имеет свою специальность, да, может быть, и у нас по многолюдным городам подобное ремесло, конечно, не бесприбыльно, но здесь в глуши — нищие наши совершенно правы — христарадничанье повернее. Нам нравилась, однако ж, сама по себе такая муравьиная кропотливость, и мы сочли — да, наверно, не мы одни — своим прямым долгом поспешить, по возможности, навстречу этой честной и трудолюбивой бедности. Отворив окно, с нашей великодушной копейкой в руке, мы только недоумевали еще, каким образом за ярмарочным гулом заявить о своем намерении и привлечь внимание бедняков? — как вдруг сцена нечаянно переменилась. Шедший впереди старик-ветошник, по-видимому избегая давки, именно в это время приблизился и боязливо прижался к одной крестьянской телеге, с которой — увы! — мигом стащил и спрятал в мешок случившуюся под рукою сермягу; два же его сателлита, точно так же спасавшиеся от напора людей, растопырив руки и, естественно, при том раздвинув широкие полы своих кафтанов, составили столь непроницаемые сподручные ширмы, что совершенно закрыли беглую манипуляцию своего начальника. Если же она не ускользнула от нас, так это отнюдь не потому, что мы в качестве безмятежного стороннего зрителя претендовали на какое-то особенное, вящее против всех г[оспод] посетителей здешней ярмарки, ясновидение; нет, Боже сохрани! — а единственно потому, что, выражаясь по-ученому, занимаемый нами обсервационный пункт приходился выше уровня ярмарки и благоприятствовал именно наблюдению явления в данный момент. Сам же этот момент до того был мгновенен, а дальнейшее шествие трех бедняков продолжалось опять так апатично, что мы первые, может быть, усомнились бы в действительности факта, если бы непомерно увеличившийся объем мешка под рукою старика не указывал, так сказать, осязательно на самый corpus delicti.

Как бы то ни было, после некоторого извинительного с нашей стороны колебания, убедившись окончательно, что нам только одним далась печальная честь подметить вора, так как окно было уже отворено, то мы решились подозвать первого из ярмарочных гостей, какого удалось остановить и рассказали ему о случившемся с указанием на удалявшуюся, очевидно заодно действующую шайку еврейских мазуриков. Слушатель наш, сам же отрекомендовавшийся нам чиновным (он назвал себя, помнится, добросовестным, т.е. судьей), легко скликал помощников и вместе с ними скоро и проворно, но при том без всякого шума (что свидетельствовало, по-видимому, с хорошей стороны о его распорядительности), настиг вора, которого и задержал с поличным. Но следовало бы, очевидно, если не привлечь к ответственности, то, по крайней мере, допросить и товарищей по ремеслу. Однако ж этого не сделано, а на место происшествия, т.е. к телеге, из которой похищена сермяга, приведен был только один старик. Он, как следовало того ожидать, и не думал сознаваться в краже, а стоял на своем, что бывшая при нем сермяга куплена им у обносившего ее по ярмарке какого-то человека, которым — кому же об этом знать? — ну, может быть она и украдена!

— Кому об этом знать? Смеешь спрашивать еще, окаянный! — возвысил тут голос наш добросовестный, — а вот кому знать! Тому, кто видел, небось, и тебя, мошенника, и твое мошенничество! Кто не был пьян так, как этот болван, хозяин сермяги, спавший на телеге, да и теперь еще, словно кот, помаргивающий глазами, [а] тот, кто вот и теперь смотрит на нас из окошка, — батюшка, отец-священник, дай Бог ему здоровье!

Так как при этой выходке все глаза к нам обратились, то, разумеется, мы поспешили затворить окно и уклониться от угрожающей овации. Однако ж нас продолжала интересовать дальнейшая судьба и самая развязка этого юридического вопроса. Поместившись затем у окна так, чтобы уже не вызывать и не привлекать на себя внимания, мы стали следить за ходом нашей сельской расправы.

Прежде всего, очень неприятно поразило нас то обстоятельство, что старика дряхлого, не имевшего никакой физической возможности ни бежать, ни сопротивляться, крепко-накрепко опутали веревками и вдобавок привязали к телеге. Все прохожие останавливались посмотреть на вора.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.