Случай ли?

Один из старых наших знакомых, житель Брестского уезда, рассказал нам на днях случай, который по своей обстановке как-то вовсе не подходит под категорию сцепления обстоятельств, да едва ли ему приличное место и в самой области случайностей, как она ни обширна и как ни мало требовательна в отношении здравого смысла.

Но вот и сам этот факт, передаваемый нами буквально со слов правдивого, хотя, к несчастью, многоречивого, рассказчика.

— Во время Отечественной войны на нашу долю, как жителей пограничных, выпали-то еще все встречи и проводы. Ну, разумеется, обыкновенные хозяйские хлопоты; только и утехи, что при прощании. Но мне почему-то в особенности суждено было тогда поплатиться, и что всего больнее, самым безвинным образом за мое языкознание. Ведь представьте себе только. В школе, в которую меня посылали, со времени ее основания никогда по классу французского языка не заходили далее Телемака. На этой заветной странице, как следовало, остановился и я своевременно и никогда далее не заглядывал, даже не разрезывал книжки. Так нет же, нужно было при появлении первой французской команды в моем доме очутиться этому злополучному Телемаку как раз где-то на видном месте. «Гу! га! — завопили гости — Как! Вы принимаете нас не только такою славною водкой, да еще вдобавок и Телемаком! Вот уж, что называется, деликатно, мило, бесподобно!» И давай на радостях поздравлять меня переводчиком великой армии, чуть ли даже не мэром нашего околотка. Правда, с неизбежным изменением качества, а там и количества водки, меня постепенно разжаловывали и передавали следующим командам только как проводника и подводчика великой армии, но я никак уже не воображал, что могу упасть ниже. Между тем, так случилось. Нахлынувший за французами и не расставшийся почти с ними разнокалиберный сброд союзников до такой степени не церемонился с бедными проводниками, что меня постигла ровно такая же участь, как и прочих моих товарищей-крестьян: нас поворачивали и погоняли просто как животных. Сначала еще я, как будто, успел отличиться, выучив и затвердив кое-как их лютую команду: Links! reсhts! vorwдrts! zur?k! (чаще всего zur?k!)1 ; но вот наступил холод, и пропала задаром вся моя наука. Командиры, укутавшись герметически каким ни попало хламом, сидят, бывало, безмолвно, как истуканы: нам же на шею накидывают веревку, так-таки просто петлю, и только подергивают ею время от времени в желаемом направлении. Подите же спросите обо мне теперь в целом уезде, все вам скажут, что я отличный знаток в лошадях, но как мне далось это искусство! Хоть оно и секрет, я его предлагал, однако же, и предлагаю доселе от чистого сердца многим из наших записных барышников, да все они так и норовят на попятный двор, а завидовать-то завидуют. Как бы не так. Ведь же это самая высшая философия. Хоть Пифагор, положим, пребывай он, как сам сознавался, и львом, и ослом, и прекрасной царевной, и, наконец, даже петухом,
— ну, прослыл ли бы он таким редким мудрецом и человеком? Из меня-то, конечно, не вышло ничего особенного, может быть, потому что я состоял только зауряд-скотиною и, притом, исправлял эту должность самое короткое время, но и я сам уже не вспомню, сколько передумал в эту пору предположений и планов, сколько принес сердечных обетов сделаться и остаться честным человеком. Между прочим, положил я тогда в душе обойти пешком все святыни нашего края, начиная с чудотоворной иконы Жировицкой Божией Матери. Но, стало быть, сказать с позволенья, шерсть уж таки порядком ко мне попристала, когда едва через три года, после данного обета решился я приступить к его исполнению. Но вот, наконец, с моим верным служкою Семеном, отправились мы, перекрестясь, в богомольное странствование, т.е. я пешком, а он на телеге с дорожной провизией — минус, однако ж, незабвенной памяти старою водкою. Кстати, по поводу этой последней, доложу вам, батюшка, что если вам удастся встретиться на Литве со все еще величаемой столетней или около того старушкой, можете преспокойно не стесняться в приемах и даже умерять какое-то невольное в подобных случаях, многоуважение. Вся эта старина положительно моложе отечественной войны. Прежнюю же, настоящую, капитальную нашу старушку истребило до основания то хвастливое канальство, которое сначала, корча самую кислую рожу, заявляло, что кроме вейнов, ничего в рот не возьмет, а после не давало спуску даже нашим лекарственным спиртам, настоянным на муравейник и на червей, а в Вильне же, как известно, осушило все препараты анатомического театра.

Да вот же, вот и живописные Жировицкие окрестности. Впервые еще тогда доводилось мне увидеть эту благодатную местность. Имея в руках краткое историческое ее описание и наслышавшись с малолетства кантических напевов наших перехожих-калек, воображалось мне, что того и гляди предстанет пред нами сплошная величественная пуща, среди которой благоугодно было проявить себя Владычице небесной. Между тем, кругом виднелись, хотя и лесные, но очень молодые, даже довольно хилые породы; одна только роща, прилегавшая еще в это время почти к самому местечку, красовалась истинно исполинскими деревьями, наверно, современными чудотворому явлению святыни. Приближаясь к Жировицам как и к божественному Вифлеему, как-то свойственно дальнему богомольцу желать и ожидать знаменательной встречи пасущихся стад с их пастырями. Эта невинная мысль носилась и предо мною. Но вместо пастырей тут же, возле Заповедной рощи, которою я восхищался, первым попался нам многочисленный, нередкий в это время цыганский табор.

— Наверно, поспеваем к какому-нибудь большому празднику! — сказал я моему Семёну. — Эти вещие птицы приютились здесь недаром. Хоть они и именуются пустынными, а в степях-то, небось, их не увидишь!
— Однако же следующий день оказался только обыкновенным первым2 воскресеньем.

Но Жировицы в это время и по внешности далеко были не то, что теперь. Правда, обитель, храм и все вообще монастырские здания и угодья являют ныне утешительный вид поистине небывалого здесь благоустройства. Даже уличная грязь, не потревоженная, может быть, в своем покое со времен Солтанов и Мелешков, теперь делает дело и идет на поддержку окрестных гор, едва ли не понапрасну, еще не так-то давно, обнаженных от своих вековых насаждений. Зато местечко, видимо, приуныло и обеднело. И не удивительно. Не говоря уже о временных условиях, некогда столь благоприятных для его процветания, как, например, о местопребывании здесь разных высших учреждений, вызывавших ежедневный прилив стороннего люда, стоит только подумать, что прежде в каждое воскресенье и праздник стекалось здесь почти столько же богомольцев, сколько теперь бывает едва лишь в некоторые приуроченные дни. Да и какие великие, какие несравненные мастера были преподобные отцы базилиане в изыскивании способов к возбуждению религиозной восторженности и к упрочению своего влияния! И сколько средств имели они в своем распоряжении, и как ими не брезговали! Что, например, колокола, хотя Бог весть сколько-пудовые, с их монотонным гулом? Так нет же. В Жировицах, бывало, не только по воскресеньям и праздникам, а еще и накануне их, располагался на балюстраде колокольни полный музыкальный оркестр и разыгрывал два-три часа к ряду разные духовные, а там и светские пьесы. Каждое открытие и закрытие чудотворной иконы сопровождалось звуком труб, грохотом литавров и всевозможными фиоритурами огромнейшего органа. Какая-то невольная дрожь пронимала в эту торжественную минуту пришельца, а простолюдины, в особенности женщины, так и чувствовали себя вне пределов здешнего мира. Тихие читанные миссы шли сплошь да рядом пред многочисленными боковыми алтарями и сменялись постоянно так, что в какое бы ни пришел время богомолец, имел полную возможность по своему выбору выслушать любую миссу: все же они покрывались неумолкаемым пением чередующихся тоже больших обеден, которым одним только ответствовали — орган, хор певчих и оркестр музыки. Расставленные по всем углам и нишам конфессионалы3 с решетками и без оных (чтобы, по желанию, можно было оставаться видимым или не видимым от своего духовника), с раннего утра, иногда даже до вечера осаждались толпами народа и были оспариваемы, что называется, напролом. В числе этих конфессионалов находились здесь и привилегированные, с присвоенною властью casus reservatos, т.е. случаи, предоставленные окончательному усмотрению одного лишь епископа или даже и самого Рима. А там, в стороне, читались экзорцизмы и заклинания над трудно больными и беснующимися, которых в то время немало являлось в Жировицы, как, отчасти, бывает и доныне.

В одном отделении ризницы принимались разные приношения натурою; в другом записывались так называемые облигации, т.е. денежные взносы за миссы и литании; причем, несколько братий то и дело занимались сортировкою золотой, серебряной и медной монеты4. Далее, сам отец ризничий, вооруженный ножницами, по наследственной специальности — подобно королям французским, исцелявшим золотушных, — с разными затейливыми обрядами снимал колтуны5 . На каждом шагу продавались набожные книжки, картинки и разные изделия, имеющие хоть некоторое отношение к местной святыне. Спрос на все это был столь значителен, что нищие-калеки, которых здесь находилось постоянное войско, восседавшее с жарко оспариваемым правом местничества в двух сплошных рядах от главного храма до часовен кальварии и камня, давно догадались составить себе род особого промысла, предлагая подобные предметы наро-ду, причем чистосердечно и смиренно докладывали, что одна только крайность заставляет их расстаться со стариною, освященною еще покойным епископом во время последней, бывшей здесь миссии или Юбилея. Между тем, бабы-попрошайки, чувствуя всю трудность явного состязания с дедами6, сновали между народом с такого же рода заветной стариною, да сверх того навязывали женщинам кусочки камня, на коем явилась чудотворная икона, беспрестанно, будто бы, нарастающего в праздники Богородицы до первоначального своего объема, как единственное средство против всевозможных болезней, особенно после трудных родов, воспаления глаз, чахотки, колтуна и т. п.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.