Случай ли?

Монастырскому начальству, конечно, известны были все эти проделки, но у него было довольно своих ежедневных хлопот, да и что могло оно сделать против этой кочевой нестройной сволочи, бессовестно отпиравшейся при самых явных уликах и с воем голодной стаи шакалов поддерживавшей друг друга. Притом же эти люди, при случае, служили для монастыря чем-то вроде домашней полиции. Когда предвиделось, что нередко бывало, — от чрезмерного скопления и давки народа какая-нибудь опасность или, когда нужно было очистить место во время крестных походов и процессий, по первому обращению к дедам все эти увечья вдруг гальванизировались, расслабленные руки и ноги выпрямлялись, многие глаза прозревали, даже неморожденные порывались страшно браниться; и опять, по первому зову, все приходило в свое нормальное или, вернее сказать, анормальное положение. Записные физиогномисты, плуты и пройдохи, знали они в совершенстве температуру окружавшей их среды, умели угождать и всем предержащим властям, и местным обывателям, и людям влиятельным, и простонародью, не задумывались даже подлаживаться под вкус тогдашнего молодого поколения и, распевая свои плаксивые кантички, вставляли в них разные варианты, более чем двусмысленные и обоюдные7.

— Эх! Славно живется всему этому люду! — думал я себе, возвращаясь на квартиру, — век бы здесь, кажется, оставался. Да мой-то Семен уже, верно, совсем собрался в дорогу!

А мой Семен вот что! Сидит на телеге весь заплаканный, но с лицом как-то странно улыбающимся и едва меня завидел, бежит ко мне с распростертыми объятиями, затем шепотом, с таинственным видом упрашивает пожаловать вместе с ним в занимаемый нами номер в гостинице. Войдя, запирает дверь, осматривает скважину и вдруг кидается мне в ноги, рыдая и смеясь, словно сумасшедший.

— Что случилось? — спрашиваю с беспокойством. Оно было с моей стороны тем естественнее, что человек этот от роду не употреблял хмельного.
— Барин! Голубчик! Дитятко! Отец ты мой! Чудо, Божие чудо свершилось надо мной недостойным!
— Что? Да как?
— Тсс! Тише, любезный мой барин! Чудо Божие, великое и пресвятое! Да я-то человек нечист!
— Так расскажи же толком, в чем дело? И сам-то не ори, если уж почему-нибудь так нужно.
— Нужно, очень нужно, добрый мой барин! Позволь, однако же, хоть минутку собраться с мыслями. Вот как оно-то было. После Вашего ухода в церковь накормил я лошадей, помылся и, сговорившись с тут же ночевавшим приезжим человеком насчет очереди присмотра, дай, думаю, отправлюсь и я с моим грешным поклоном к Пресвятой.
Спасибо добрым людям, угодил я как раз к самому открытию Ее чудотворной иконы. Как ударили, батюшка ты мой, в трубы и барабаны, как грохнулась ниц вся святыня, так и я, долго ли, мало ли — сам не знаю, так и оставался на земле. Очнувшись, наконец, от страха, какой, может быть, придется испытать только при последнем Воскресении, стал я с молитвою и робкою надеждою пробовать, авось не удостоюсь ли и я, грешный, увидеть воочию лик пречистый, который, говорят, так-таки не всем дается? Долго напрягал я глаза и метался моими грешными очами, как по звездному небу, по всему светлому иконостасу; наконец, какая-то добрая старушка, сжалившись надо мною, указала мне то место, где сияет пресвятая чудотворная икона; когда же я все-таки никак не мог явственно разглядеть Ее сладчайшего лика, успокоила меня, сказав, что только в самые большие праздники и после очищения души исповедью всей жизни удостаиваются этой милости, да и то немногие. Но у меня есть, говорит, самовернейшее начертание святой иконы, освященное уже, заметь, самим отцом настоятелем, которое и могу переуступить без всякого барыша, лишь во сколько мне самой оно обошлось. Ах! Сделай одолжение, матушка, век заставишь Бога молить. Так выйдем же, говорит, на погост церковный. Я и поспешил за старушкой, принял от нее и расцеловал мой ненаглядный Образ, соглашаюсь от слова возвратить запрошенные 5 копеек и вдруг ощущаю и вижу, что болтаются одни только ремнишки да ножики и огниво — т.е. на месте-то моей калиты! У меня помутилось в глазах, так-таки просто остолбенел. «Тебя никак обокрали, голубчик?» — говорит мне с жалостью старушка. А я, знаешь, так и улыбаюсь. «И других денег у тебя в кармане аль за пазухою боле нет?» — подсказывает она мне еще в утешение. — «Ни гроша!» — отвечаю громко, как ни в чем не бывало. — «Так пожалуй же мне, душенька, — говорит — мою живопись, видно, уж мне с нею не расстаться». Я еще сдержал себя и передал ей живопись, но более никак не смог: тут же повалился наземь. Голова у меня так и пошла, так и пошла кругом. А в церкви-то поют, играют, словно ничего и не случилось. Какая-то нечеловеческая злость меня обуяла: так-таки и чувствовал, что на меня откуда-то пахнуло не нашим христианским воздухом. Встал я, кажись, и не своими ногами вошел в церковь, протолкался меж народом к само менее видному месту и, не возводя уже глаз к сияющей святыне, говорю себе всердцах, оно почти только что не в слух: «За что же! За что, Пресвятая, в Твоем храме! В Твоем самом пречистом храме! Купец ли я какой, что ли? Добро бы хоть хозяин! Да ведь горький сирота, из первородства, Тебе это очень известно, служащий горемыка-наемник, у которого кроме этих трех целковых ничего нет за душою, да и впредь быть не может, так как сам-то мой барин не богат, да и скуп».

— Ну, ты бы посовестился, Семенушка!
— Больно уж так пришлось к слову, сердечный мой барин.

Иначе, поверьте… «Все это Тебе, говорю, лучше моего известно, пресвятая Богородице, да если уж в самом Твоем жилище, под Твоим всевидящем оком, значит…» В это время как раз опять ударили в трубы и барабаны, все господа и весь народ, как один человек, упали на колени и поникли головами, а я, барин ты мой, простой мужик, хам окаянный, едва-то, едва, последний из всех додумался воздать Ей, ангелами преблагословенной, честь хоть поклоном, если уж в черной и озлобленной душе моей не отыскалось даже малейшего уголка для молитвенного вздоха! Да наконец же грянулся и я, точно сноп иль зверь какой, и вдруг, падая, чувствую, что наткнулся рукою на чью-то большую, никак, калиту, которая так-таки, без всякого то есть насилия далась мне и в руке моей осталась. Но я-то же что? Я, подлейший из подлецов, не перекрестясь, не посмотрев даже на святыню, опрометью встал и побежал вон из храма!»

— Как! Ты это сделал! Ты мог осмелиться это сделать! — вскричал я в неописанном волнении.
— Да, — отвечал Семен, опять вдруг и смеясь, и рыдая. — Я это сделал, не далее четверти часа до вашего прихода. Я не успел еще, сидя на телеге прочесть в пятый раз Отче наш и Богородицу, когда завидел Вас и рванулся встречать.
— Ты мне, Семен, больше не товарищ! — сказал я сурово. — Никогда еще не водил я общества с вором и впредь, даст Бог, не стану.
— Вот уж и с вором! С вором-то, сударь ты мой, и я не хотел бы никакого т.е. обчества иметь. Да возьмите же в уважение своим господским умом, аль согласилась бы Царица Небесная слушать, преклонить Свой пречистый взор, и отнестись тут же с ответом к истому и прямому, т.е. вору, как бы он нахально не приставал к Ее Божественному престолу? А мне, как ни многогрешному и недостойному, дан и есть ответ. Вот он Вам налицо. Потрудитесь-ка посмотреть и разобрать, что здесь пишется: а затем уже и клеймите меня хоть вором, хоть разбойником!»

Тут вытащил он из-за пазухи какую-то большую калиту и, положив на стол все еще от волнения дрожащими руками, просил меня ее раскрыть.

Как ни противен мне был самый даже вид чужой собственности, столь недавно и столь явно святотатственным образом перешедшей из храма на стол гостиницы, однако же, желая найти какое-нибудь доказательство, облегчавшее вину этого близкого мне человека, который, притом, обнаруживал столько какой-то благородной самоуверенности, я машинально повиновался его просьбе и раскрыл калиту. В ней оказалась небольшая связка заржавелых инструментов, относящихся, по-видимому, к коновальскому ремеслу.

— Я тебя, брат, вовсе и не узнаю и не понимаю, сказал я сухо. Разве ты думаешь, что похищая несколько кусков железа или золота и что еще ужаснее, в святом храме…
— Да бросьте эту проклятую дребедень, барин ты мой сердечный! Не то я сам ее брошу на дороге встреченным нами вчера цыганам! Поторопитесь-то посмотреть, что там есть пониже?

Я послушался еще. Под инструментами оказалась другая маленькая калита, как будто мне знакомая. Свет мелькнул пред моими глазами. Однако же я поудержался и продолжал говорить равнодушно:
— И ты думаешь, что она-то твоя именно?
— Да вот же посмотри и примерь! — воскликнул Семен, бледнея, выведенный наконец из себя моею недоверчивостью.

Тут он приставил концы ремней калиты к висевшим у его кушака остаткам. Они очевидно сходились и даже одинаково лоснились от свежего разреза.
— А вот и мои добрые трудовые три целковика в том же самом шейном платочке, который вы мне подарили! Что же, барин, все-таки вор ваш Семен? Ан, может быть, и нет?..

Но как ни поразителен был самый факт, и как ни благоговел я пред ним душевно, однако же я устоял еще.

— Ты брат, почему мог знать — продолжал я, стараясь сохранить самое бесстрастное спокойствие, — что возвращаешь себе свою собственность?
— Я знать то не знал, но Царица небесная знала об этом лучше моего и вашего! — ответил Семен, видимо горячась.
— Захватив чужую собственность, в храме, и убежав вон без оглядки…
— Да кто же вам говорил, что я захватил! Ведь сказано, что она очутилась в моих руках добровольно, и не чужая, а моя собственность! По-вашему, стало быть, Божья Матерь не властна была выслушать и утешить безвинно пострадавшего?! Не властна была навести мою руку, среди тысячи, на его одного, моего-то похитителя и осквернителя Ее храма?! Не властна была бедному мужику, обезумевшему с горя, зажать тут же рот чудесным мановеньем Своей десницы?! Не властна была спасти меня от душегубства, от отчаяния, от адской, обуявшей меня, напасти?! Не властна была сделать так, как самобеднейшая деревенская мать делает иногда с плачущим о потерянной булавке ребенком! Не властна была бросить другую и сказать: «Вот тебе, дурень, твоя потерянная булавка!» Да кто же Вам смел сказать, что я стащил, насильно отрезал, иль отвязал эту калиту? Она, может быть, и ничья, а брошена мне, как ребенку бросается булавка! Да и булавка-то стоит еще чегоже-нибудь. А стоит ли чего-нибудь небесной и земной Владычице сотворить чудо? Эх, господа вы, господа! А я вот еще каждый день благодарил Бога, что мой-то, по крайней мере, не из тех вольнодумцев, о каких теперь-то и дело говорится в проповедях!— Я, братец ты мой, сегодня был у исповеди и Св. Причастия и вот говорю тебе, еще натощак: что пресвятая Богородица все властна и может сделать, да ты не властен был усвоить себе чужое и воровски бежать из храма.
— Ну, пошло, и опять «чужое»! Да вы, барин, жестокий и несправедливый человек!!
— Может быть, друг мой, но тебя, вижу, разуверить трудно, и я же не твой духовный отец. Послушай, Семен! Останься здесь ночевать. Я уеду в ближайшее местечко, и как нам кстати давно уже следовало бы перековать лошадей, то и могу там обождать тебя через завтрашний день; между тем, помолись здесь на свободе, побывай у Св. Исповеди и передай все с тобою случившееся на суд и разрешение своего отца духовного. Если он тебя благословит, поедем дальше с миром; иначе, назови меня как угодно — и жестоким, и несправедливым — а без церковного очищения и благословения, я тебе не кум и не товарищ.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.