Медведи и медвежатники

Заслышав какой-то пронзительный, смешанный с визгом и воем, лай собак и увидев через окно, как мои флегматические рабочие клячи, бывшие в это время у водопоя, фыркая и поднимая жиденькие хвосты, готовились, по-видимому, решиться на какую-то отчаянную давно забытую прыть, я мог только подумать о появлении хищного и даже бешеного зверя. Вооружившись затем чем ни попало, поспешил на крыльцо, чтобы поднять тревогу и приказать челяди быть на страже. Но протяжный скрип широко растворяемых ворот, в которых вслед затем появились одновременно три человеческие мохнатые фигуры, выглядывающие — ни дать, ни взять, камчадалами, и такая же пара дюжих сонливых медведей, успокоив меня отчасти, дали, так сказать, новое настроение моему волнению. Один вид этих зверей, а еще более их вожатаев, завсегда для меня невыразимо противен. При том же на этот раз у меня были в доме больные. Итак, чтобы избавиться поскорее от неожиданных гостей и не допустить их прореветь хотя бы одну только свою страшную программу, я приказал случившимся на дворе домашним поблагодарить наотрез медвежатников и тут же за ними запереть ворота. Люди уже знали о всем моем отвращении от подобных зрелищ и хотя, наверно, далеко его не разделяли, однако ж из уважения к больным поспешили довольно усердно исполнить мою просьбу. Ворота были затворены. Но дело этим не кончилось. На улице завязался спор, не обещавший, по-видимому, скоро затихнуть. Гостям никак не хотелось уходить, не показав ни с одной стороны своего искусства. И вот они открыли тактику, которой, может быть, позавидовали бы итальянские сісеroni и даже самые бедуины.

— Да как-то ты смеешь, ты, косоглазый, — голосил басом, по-видимому, сам дядька — замахиваться на него дрянною твоею палкою! Али думаешь он тебе чета, что ли? Да это, слышишь ли, рыло, графский медведь!
— Я на него и не замахивался, — ответил робко знакомый мне голос молодого моего парня.
— Не на эфтаго — так значит, на эфтаго, на самого-то Кузьму Кузьмича! А знаешь ли ты, безобразие, что он енеральский, да не то енеральский, а еще и енерал-майорский! Понимаешь? А??
— Дядя, а дядя! — выдался голос немногим потоньше. — Поди-ка посмотри: да Кузьма-то наш, никак, похрамывает.
— Ну, вот те еще! Лги, ври да пору знай. Неровен час, так и не солжется.
— Ей, ей, дяденька, право слово, похрамывает! Таки-так сейчас вот и поначал.
— Тронь его; ну еще! Еще малехенько! Стой!.. Батюшки вы мои! Отцы родные! Да это он же, окаянный, харя нечистая, да эфтими же воротами, в которые нелегкая нас занесла, всю ступню, никак, приплюснул ему сердечному! Оставайтесь здесь, ребята, ни с места: а я иду к батюшке-священнику, а там хоть просто к благочинному и к самому даже протопопу!
— Не желая иметь в комнате такого голосистого посетителя, я предпочел дожидаться его на крыльце. После благословения, попрошенного каким-то взволнованным голосом, будто бы от избытка претерпенной обиды, медвежатник начал именно издалека, что он и товарищ его, Вологодской губернии Яренскаго уезда графские и генеральские крестьяне (при этих титулах взглянул он значительно в глаза: но я сделал маленькое усилие и даже не моргнул), что они в числе прочих снимают ежегодно на оброк господских медведей по 30 руб. и больше, т.е. смотря по их понятливости к искусству, что все они медвежатники, благодаря Бога, исправные плательщики, кроме одного случая — несчастного приключения (последние слова опять были произнесены с особенным натиском), что они вот проследовали благополучно всю Россию, к полной удовлетворительности всех обывателей и не в первый уже раз; но в первый еще раз, сегодня случается им отходить с батюшкиного подворья, и примерно, так сказать, от самого пастырского порога — в сопровождении за ворота.

— Что прикажешь делать, любезный! Не священникам же забавляться медвежьей пляской, особенно когда и больные есть еще в доме, как о том, наверно, тебе было сказано.
— Оно, конечно, так, батюшка, совершенно справедливо и насчет пляски, однако ж позвольте вам доложить, что она больных может распотешить и оченно бывает для них полезна. Нам зачастую приходится при всякой такой оказии делать одолжения — и если только будете согласны.
— Нет, нет! Благодарю еще раз. Моим больным предписано совершенное спокойствие.
— Так и я, батюшка, признаюсь милости вашей, что вы на эфтот раз и нас несказанно одолжили таким то есть манером, что не приказывайте тревожить наших зверей, потому, изволите видеть, что один из них, самый знатный, вдруг нечаянно, но опасно покалечен.
— Так что же вам за охота морить больных зверей, тем более, что и здоровых-то водить, кажется, давно и неодно- кратно запрещено начальством.
— Боже сохрани, батюшка, чтобы без соизволения и паспорта начальства. Да как же это можно! Что мы это бродяги какие, что ли? Бедный же наш зверь, и к нашему большему несчастию, он же и есть тот самый графский, о котором я уже докладывал милости вашей, сию только минуту покалечен, вашим же, батюшка, не извольте прогневаться, работни-ком. Он то, конечно, по простоте своей и даже, может быть, без всякой преднамеренности или умысла, второпях захлопывая ворота, придавил левую заднюю ступню нашему медведю, да, видно, уж угораздил так жестоко и немилосердо, что как ни снослива звериная натура, а не мог даже зареветь с боли, бедняга, только, знаете, остолбенел, посматривает то на меня, то на товарищей — видимо явственно, говорит: «Ну, чем бы я, кажись, мог огорчить эфтаго незнаемаго парня?» — и не двигается ни на шаг с места, хоть ты его убей. Уж так и впрямь видно, что придется теперь поостаться при одной только при его-то шкуре. Вот же нам и оброк и весь наш кровавый трудовой заработок!
— Послушай, любезный! Здесь есть поговорка: «C ложью, пожалуй, можно далеко уйти и заехать, да уж никак нельзя назад возвратиться». Так как Вологодская губерния и в особенности Яренский ее уезд отсюда довольно далеко, то я и допускаю, что ты человек правдивый, и что все происходило именно так, как рассказываешь. Однако ж обождем немного. Здесь скоро будет фельдшер, которого я с часу на час ожидаю. Если он после осмотра признает рану твоего медведя свежею и опасною, тогда я уже принимаю на себя все издержки лечения и обязан удовлетворить вас за потерю времени, потому что мой работник, затворявший ворота, исполнял только в точности мою волю и за непредвиденный случай не может и не должен отвечать. Оставьте же его в покое и не продолжайте, прошу покорно, этой непристойной брани, которая даже здесь до меня доходила.

— Боже сохрани, чтобы мы, темные люди, осмелились прекословить в чем-либо милости вашей, коль скоро вы, батюшка, по доброте своей сердешной, признаете справедливым удовлетворить нас и за убытки, но в таком случае, смею доложить, для нас будет все единственно, в ожидании г. фершела, пройтись, между тем, с нашими зверями по селу.
— Что это ты, дружище! Пройтись по селу с медведем, который не может тронуться с места!
— Да лишь бы только до корчмы как-нибудь с ним дотащиться, батюшка. А там уже, не в гнев будь сказано, мы в счет обещанного милостью вашей удовлетворения, постараемся и, может быть, как-нибудь успеем, графскаго-то нашего улестить и подкуражить.
— То есть, думаете водкою поливать ему лапу? Не лучше ли на первых порах студеною водою?
— О нет, батюшка, водкою, водкою, но уж, извините, никак не лапу. Мы, с разрешения милости вашей, прикажем выдать по два штофика графскому и енеральскому, да сами, за ваше здоровье, хватим по штофику на брата и затем будем просить вашего прощения и благословения не дожидаться уже г. фершела.
— Как вам не совестно к такому гнусному пороку, как пьянство, приучивать вот еще и зверей?
— Нельзя же иначе, батюшка. Зверь работящий, точно что твой брат и товарищ. Как же это с ним не разделить хотя бы последней-то чарки?
— Послушай, приятель, на этот раз я не хочу и не имею времени доказывать, из твоих же слов, что ты являешься ко мне и, наверно, не ко мне первому, как самый нахальный плут и обманщик; пожалуй, я готов даже, лишь бы отделаться от подобного человека, уплатить, покоряясь напасти, и за водку, но если вы не оставите немедленно здешняго села и если я узнаю, что шатаетесь где-нибудь в пределах моего прихода, донесу о вас местной полиции, как о людях опасных, мною же самим уличенных в самой бесстыдной лжи и наглом обмане; причем надеюсь, что власти вполне поверят моему пастырскому слову. Затем прощай.
— И мы тоже, батюшка, просим вашего духовного прощения и благословения и оченно вас благодарим.

Разумеется, я вовсе не был уверен, подействует ли и насколько моя угроза, к которой я прибегал единственно по невинной наследственной тактике беззащитных сельских жителей, более с какою-то решимостью отчаяния, нежели с надеждою на успех. В самом деле, если есть вопрос, в котором теория и практика являлись бы лицом к лицу в положении двух взаимно озадачивающих себя сфинксов, так это именно настоящий. Нам самим доводилось неоднократно на нашем веку читать строжайшие запрещения цыганам водить медведей, с предписаниями земской полиции: преследовать и задерживать этих небезопасных бродяг и нарушителей общественного спокойствия и даже забирать у них и стрелять самих медведей. Но так как в старину, впрочем, и не очень-то еще отдаленную, число потребителей нюхательного табаку имело значительный перевес над потребителями табаку курительного, то и самые предписания начальства насчет цыган, вообще, подчинялись влиянию этой же пропорции, то есть чаще бывали не исполняемы, чем исполняемы. Однако ж предлагаемый здесь нами статистический вывод, хотя он и основан на строго специальных данных, по своей сжатости мог бы как-то показаться недовольно серьезным и не вполне даже совместным с достоинством такой положительной науки. Итак, считаем необходимым его пояснить. Загадочные наши цыгане принесли к нам из не доследованной доселе своей отчизны (в которой, по-видимому, взяточничество не какое-то обыденное топорное ремесло, а доведено до степени изящного искусства) и успешно применили одну существенную особенность к суетному обыкновению здешних нюхателей табаку: пощелкивать по табакеркам да взаимно отрекомендовывать и расхваливать свой табак. Они, цыгане, без всякого шуму и пощелкивания, а напротив, как бы мимоходом, открывая свои табакерки, стали предлагать — продолжают ли — не знаем — нюхающим местным властям свой бедный цыганский табак, в котором, как светляки в июньскую ночь, робко и таинственно мерцали порой то голландский червонец, то даже наш, более увесистый, полуимпериал. Подобные приемы, незаметные хотя бы среди базара или даже в полном присутствии, очевидно, легко могли быть и повторяемы в случае, если дело было казусное, требовало напряженного внимания, а глубоко призадумавшийся блюститель за порядком и исполнениями закона, может быть, только по рассеянности, машинально опять протягивать руку к табакерке. В доказательство общей известности факта, по крайней мере, в данной местности, сошлемся и на столь же известные слова, высказанные одним начальствующим лицом, в той же самой местности: «Господа, я должен вам объявить, что не намерен вовсе служить с теми, кто якшается с цыганами и нюхает у них табак».

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.