Медведи и медвежатники

Ведь теперь уже, слава Богу, не может быть оброчных медведей, ни графских, ни генерал-майорских! Теперь по всей России одним мановением великодушнейшаго из монархов воскрес от летаргии бедный наш спящий брат и вот расправляет, наконец, окоченелые свои члены. Вот как-то робко, с очень понятною недоверчивостью стал он любоваться чудным Божьим светом и мало-помалу, как бы инстинктивно, сознавать всю его благодетельность. И вдруг, содрогнувшись при одной мысли, не нашел бы опять этот же самый каменный сон и на его деток, начинает он жалостно умолять: заставить и вразумить уж как-нибудь хоть их-то, бедных светиков, никому еще да ни в чем не повинных! Милостивое наше правительство и святая Церковь, как завсегда, первые заслышали и радостно, так сказать, взапуски поспешили навстречу этому робкому, им только одним вполне понятному зову. Народные и сельские училища мгновенно возникли по всей русской земле, — словно осенняя паутиная сеть, — и вот наполняются не по дням, а по часам. Между тем, записные наши славяно-приятели, глубоко задавшись болгарскими, сербскими, черногорскими и другими, на их помыслах и ответственности тяготеющими судьбами, смотрят преспокойно как из их же родных селений и мимо их глаз отправляются во все концы России такие эмиссары и народные наставники, после которых не только все журнальные возгласы с каких бы то ни было подмостков уже напрасны, но даже самые нежные материнские слова святой Церкви едва ли найдут прежний доступ и отголосок. Нашим импровизованным всеславянским знаменоносцам до всего этого, как будто и дела нет. Нравственные миазмы и вообще нравственность народная отмежеваны и приписаны к духовной, т.е., к церковной области. Духовенству, пожалуй, можно бы по этой части предоставить некоторую самостоятельность и даже кое-какую инициативу — хотя, конечно, вопрос этот пока еще и не на очереди. «Вы же, варяги, подавайте нам свои песни и ваши присказки, которыми сопровождается медвежья пляска; да все до одной, да чур не проронить ни одного слова! Это драгоценный перл для занесения в народную сокровищницу — да такой высокий продукт тысячелетнего вашего саморазвития…» — Уф! батюшка, решительно выбился из сил! Что же это будет, когда придется прочитать им целиком мою диатрибу? Но самая-то наша провинциальная замашка, на ваш взгляд, то есть, на первый взгляд, батюшка, скажите по совести, ведь какова?

— Настоящая провинциальная замашка, дорогой Н.Н., именно по здешней пословице: «Если не по коню, так хоть по оглобле!» В самом деле, я крепко боюсь, чтобы столичные журналы при такой верной оказии не вспомнили как-нибудь, если уж не эту местную пословицу, то неизбежного печального рыцаря с его ветряными мельницами.
— Вы, батюшка, обо мне так легко не судите. Я, нужно вам доложить, когда принимаюсь сочинять что-либо, делаюсь, так сказать, совершенно иным человеком. Даже жена меня тогда не узнает, а дети просто плачут и ломают ручонки. От того, признаюсь, сочиняю редко и неохотно.
— Когда же, почтеннейший, Н.Н., если без нескромности вопрос этот предложить вам можно, намереваетесь женить вашего достойного сына?
— В настоящем году, батюшка, непременно; разве выйдет что-нибудь такое экстренное… Уж если пред кем, так не пред вами, конечно, останется тайною наша семейная радость.
— Чувствительнейше вас благодарю. Стало быть, выходит, что Екат…е О… не придется побывать на водах прежде, как будущим летом?
— Оно около того, батюшка. Зато думаем запастись годовым паспортом и хоть на старости лет засвидетельствовать наше должное почтение матушке-Европе. Но что это вы, батюшка, никак, вздохнули? Уж не предчувствие ли у вас, Боже сохрани, какое насчет этой нашей поездки?
— Кажется, зачем же бы мне было вздыхать?.. До разлуки с вами еще далеко.
— Уж и не говорите. Зевнули бы, так бы и перекрестились! Вот вам и улика! Ну, да скажите же по совести, отчего это вырвался у вас этот тяжкий невольный вздох?
— Разве, может быть, о не сбывшемся еще одном добром намерении. Недаром же французы говорят, что весь ад вымощен добрыми намерениями. О, там, наверно, не один квартал, да не из самих последних, нашей безукоризненной отделки!
— Вы, батюшка, все пробираетесь боком, да намеками, но я вас уже понял и вижу наперед, куда вы норовите. Не думаете ли, что я не сдержу моего слова и не напишу статьи?
— Да, не сдержите и не напишете.
— Вы меня, по-видимому, причисляете к семейству каких-то Обломовых. Но я вам говорю, что статья выльется у меня, так сказать, сама собою и в один присест. Ведь же программу я вам уже прокричал. Так и остается только перевести этот неистовый крик на спокойную речь хоть мало-мальски воспитанного человека, а главное, повыкинуть фразы.
— Не позволите ли мне, однако ж, в виде залога заявить, между тем, вашу программу, например, в наших скромных Епархиальных Ведомостях?
— Извольте, извольте! Распоряжайтесь как знаете. Да пора же наконец и мне самому честь знать. Затем благословите уж, батюшка, на счастливый путь.
В воротах, где мы еще раз простились с добрым Н.Н., я невольно остановился. Гул из корчмы явственно можно было расслышать, и он порой вырывался залпами.
Н.Н., уже удалившийся на некоторое расстояние, заметив, что я остаюсь в воротах, оглядывался от времени до времени и, пожимая плечами, указывал рукою на корчму.
Я тоже пожимал плечами и, кивая головою, давал знать, что как нельзя лучше понимаю указание.
Повторив несколько раз этот обряд, мы наконец разошлись, по крайней мере, со спокойною совестью, что довели нашу деревенскую манифестацию до последних пределов возможности.

ДОПИСКА
Настоящая статья была уже окончена и переписывалась мною набело, увы, далеко не с увлечением молодого сочинителя, а скорей с самопожертвованием человека, просматривающего в корректуре приятельский труд, как вот однажды (8 июня текущего 1865 года) какое-то необыкновенное движение на улице и печальное побрякивание цепей заставили меня подойти к окну.

Да что же это? Уж не мираж ли? Не игра ли сильно задавшегося одним предметом воображения?…

На улице, именно пред моим домиком, стояла выстроенная целая фаланга разнокалиберных медведей! Я их насчитал 9, медвежатников же более 20-ти.

— Вот, что называется, кстати! — подумал я с улыбкой. — Уж не привалили ли они всем кагалом благодарить и меня, как некогда благодарили Н.Н., за ласковое слово?…
Так всеконечно податлив каждый, что-либо кропающий к печати смертный — к самообольщению!

Ничего подобного не оказалось.

— Пожалуйте, барин! Пропел с постоянно возрастающим brio визгливый голос; между вожаками было несколько подростков. — Хлебца-то да водочки, нашим-то медведикам, а они вам зато нцуют!

Чувствуя, что мне самому не сохранить, может быть, приличной важности, я поручил домашним поблагодарить гостей и пожелать им дальнейшего счастливого пути.

Они тронулись; но, Боже мой, какая медвежья ругань, какая злая насмешка раздались по всей линии над нищетой и скряжничеством хозяина.

Уже, по крайней мере, одно бы из двух: а то, очевидно, которое-нибудь предположение едва ли здесь не лишнее?

Прохожие останавливались в недоумении, я же положил перо и смеялся от души.

Миграция эта проходила по направлению от м. Коссова в г. Слоним. Но как здесь разветвляются дороги, то, может быть, уездный город не пришелся для ней по прямому пути.

Какое, притом, было состояние атмосферы, откуда дул ветер и как себя держали барометр да термометр? Об этом, за неожиданной веселостью, не подумал я своевременно справиться и записать. Но как очевидно, что этим стольким парням вовсе не к спеху и что они никак не располагают к полевым работам быть дома, то очень легко может статься — и судя по направлению, даже очень вероятно, — что самое явление, может быть, в настоящее время наблюдаемо где-нибудь в окрестностях Вильны и пополнено всеми необходимыми данными.

 

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.