Древняя харатейная псалтырь Виленской Николаевской церкви

Не все миниатюры имеют непосредственное отношение к тексту: впрочем, большею частью указывают розовою нитью киновари на те стихи Псалтыри, с которыми состоят в аналогии.

Несколько раз повторены некоторые священные моменты в жизни Спасителя, как то: Его рождение, крещение, распятие, изведение из ада душ ветхозаветных праведников и восшествие на небеса; к прочим, более выдающимся изображениям принадлежат лики: Богоматери, ангелов, святых патриархов и пророков, святых: Иоанна Златоуста, Симеона Стилита, Григория, Василия, Антония Печерского, Онуфрия и, наконец, в общей группе, торжество праведных и отвержение злочестивых.

Вообще, многие отдельные фигуры удачно нарисованы и отличаются легкостью и нежностью кисти, но попадаются и погрешающие против симметрии; где же их несколько группируется, где нужен фон, аксессуары, немного изобретательности и свободы, там поразительна бездарность. О пейзаже нечего и говорить: деревья, птицы и животные, как будто другой рукой набросаны своеобразно и аляповато. Но подобные аномалии нередки и в киево-византийской живописи. На одной из миниатюр более значительного размера представлена психостазия4. Св. Архангел Михаил держит весы, между тем, иной ангел с противною улыбкой, приподнимает чем-то крючкообразным одну из душ, повидимому, явно оказавшуюся уже несостоятельною. Впрочем, сатана, в других местах, обыкновенно изображается или дюжим белоплотным и непокрытым детиною, или совершенно черным, вооруженным рогами и алчно пожирающим сынов Адамовых, при чем невольно так и припоминается Campo-Santo в Пизе.

Зодчество немногим о себе заявляет. Есть, однако ж, изображение осады какой-то башни (Столп-Доньо?), похожей на остатки доселе еще кое-где у нас встречаюшиеся5, но кругом этой твердыни нет ни стен, ни рвов. Сгруппированные здесь воины, как и представленные в других местах рукописи, все в остроконечных шлемах, в кольчугах, большею частью вооружены щитами, оканчивающимися острием, предназначенным для водружения в землю. Эти нормандские щиты, употреблявшиеся в Европе прежде круглых (rondache), указывают не далее как на XIII столетие. Попадаются, однако ж, нередко и круглые щиты, расписанные красным цветом с позолотой. Воины вооружены копьями и прямыми мечами.

Луна и солнце везде обозначаются красным и синим цветом, реки олицетворены в виде фигур с урнами на груди, они тоже либо красные, либо голубые. Из символических животных встречаем здесь единорога, изображающего смерть. Инорог убо образец смерти — сказано в выноске. Это единственный — сколько нам известно — пример подобного значения и потому очень примечательный. В западной символике единорог никогда не изображает смерти6. Он там бывает или символом креста, чистоты, безсеменнаго зачатия Пресвятой Девы, или отшельнической и пустынной жизни.

Почти над всеми фигуринками находятся надписи киноварью, чуть ли не микроскопические. Заметим, наконец, еще одну своеобразность: мужские лица все писаны по греческому типу и строго по указанию руководства; женские же, хотя и до крайности умалены, но вообще выходят очень грациозны.

Заключим иконографическую часть настоящего отчета замечанием, что рукопись хотя и не так старинна, как ошибочно представлялась, но как образец греческой иконографии, отличается редким обилием и разнообразием содержания».

К сожалению, в резюмируемом здесь отчете г. Крашевского не находим более для нас важной и существенной филологической оценки, а она-то, без сомнения, и послужила главным основанием к мнимо-ошибочной дописке покойного профессора Бобровского, который вообще рассматривал древние славянские рукописи со стороны сравнительно-филологической.

Г. Крашевский ограничивается только следующими довольно нерешительными словами: «Что касается языка, форма его более древняя и отличная от библейской, самый же почерк, рассматривая его палеографически, принадлежит к XIII столетию, по крайней мере, являет он все отличительные признаки, свойственные этому времени, как в расстановке и употреблении букв, так и в самом их очертании. Однако ж на этот счет, несмотря на самое тщательное сличение с несколькими другим рукописями, какие имеем под рукой, не можем высказаться решительно. Дописка, присочиненная в XVI уже столетии к началу описываемой нами псалтыри, нагляднее всего показывает, каким переменам подверглось с этого времени славянское рукописание».

Затем г. Крашевский рассказывает содержание начального листа Псалтыри, на первой странице которой красуется герб (Лелива) Ивана-Абрама Глебицкого-Йозефовича, подскарбия Литовского7, на обороте же имеется следующее завещание: «Азъ рабъ Божій, въ крещеніи «Иванъ прозваниемъ-же Абрамъ Іозефовичъ Подскарбій Земскій Великаго Княжества Литовскаго Его милости Короля Сигизмунта Казимировича, книгу сію именуемую Псалтырь повелехъ отделать8 золотомъ, киноварью и чернильми на пергамене въ листъ, и далъ есмъ ю къ Церкви Великаго Чудотворца Николая, перенесенія святыхъ мощей, въ городе Вильне». Далее обычная ссылка на проклятие Отцов Семи Вселенских Соборов тем, кто дерзнул бы посягнуть на отчуждение книги, и выставлен год 1518, индикта 6, месяца апреля, 10 числа.

И вот, как грозное привидение, сам собою встает роковой вопрос: кто же мог решиться на святотатство? Кто мог лишить эту древнюю святыню в нашем крае драгоценной ее собственности?

За неимением пока положительных юридических доказательств, мы не стали бы отвечать, что преднамеренно, может быть, никто. Правда, печальный факт налицо, но кто знает, может быть, и на этот раз многое, если не все, могла бы в нем объяснить домашняя его история. Нам самим известно кое-что, проливающее более кроткий свет на самую поразительную и, по-видимому, ничем не оправдываемую сторону этого дела, а потому и считаем себя обязанными, хотя бы только в качестве современного свидетеля, дать здесь место некоторым личным воспоминаниям.

Последними униатскими настоятелями Виленской Свято-Николаевской церкви были преемственно протоиереи: Антоний Сосновский и Михаил Бобровский. Протоиерей Сосновский, официал самостоятельной тогда еще Виленской униатской епархии, хотя и был, — как у нас принято с некоторым пренебрежением выражаться, — самоучкой, но уж принадлежал, конечно, к самоучкам очень и очень достопримечательным. Наделенный от природы счастливыми способностями и необыкновенной любознательностью, усовершенствовал он неутомимым трудом свое образование почти до строгого научного уровня, сохранив при том за собою очень полезную во многих отношениях и ничем не заменимую рутинную сноровку. Обладая обширными сведениями, особенно по местной церковной истории, пристрастился он преимущественно к старинным книгам, рукописям и вообще древностям славянским до такой степени, что при первом достоверном указании о существовании где-либо в стране подобного памятника, не успокаивался он, пока или не получал для рассмотрения, или не обозрел лично на месте указанного предмета. С этою единственной целью предпринимал он нередко довольно дальние поездки, вовсе не легко приходившиеся многосемейному и небогатому духовному. Все почти книги и рукописи, перебывавшие таким образом в руках любознательного протоиерея, носят, так сказать, следы этого знакомства; так как на полях книг, из коих делал он извлечения и выписки, оставлял он при том — по обыкновению многих записных библиофилов, — разные беглые отметки, а в конце рукописей обозначал (непременно по латыни) настоящую или предполагаемую эпоху их древности, место происхождения и кое-что насчет личности писателя. Многим, наверно, кроме нас, доводилось встречать эти отметки; и мы почти уверены, что дописка на Виленской Псалтыри, приписываемая г. Крашевским прежнему ее обладателю, принадлежит не кому другому, как только протоиерею Сосновскому. Действительно, могла ли подобная рукопись ускользнуть от внимания протоиерея Сосновского, бывшего несколько лет настоятелем Виленской Свято-Николаевской церкви? Сделанная же им дописка, относящая древность рукописи, вопреки имеющемуся на ней летосчислению, к эпохе гораздо более отдаленной, именно указывает на опытного, самостоятельного, да немного притом самоуверенного (каким и был в самом деле протоиерей Сосновский) изыскателя, который, может быть, по одному только хронологическому данному, т.е. основываясь на имени Киевского митрополита Михаила-Грека, не усомнился отнести настоящую рукопись к XIV веку. Профессор Бобровский, подтвердивший эту дописку своею, совершенно тождественною по содержанию, мог, конечно, руководствоваться при том и другими еще филологическими критериумами. Но самая эта тождественность содержания его дописки служит для нас, близко знавших взаимные отношения обоих покойных протоиереев, несомненным почти доказательством как вероятности нашего предположения, что первая дописка сделана не кем-либо другим как только протоиереем Сосновским, так и того, что самая рукопись, чему быть и следовало, по наследству в управлении Свято-Николаевским приходом перешла из рук в руки к протоиерею Бобровскому от протоиерея Сосновского, который вместе с тем мог передать своему преемнику и свой взгляд на относительную ее древность. Ибо профессор Бобровский, кроме искренней дружбы, высоко ценил специальные познания протоиерея Сосновского в славянской библиографии, зачастую прибегал к его советам и охотно сознавался, что всем своим заграничным и профессорским филологическим арсеналом принужден под час преклоняться пред смиренной рутиной своего друга.

Все это, пожалуй, может быть и так, — возразят нам, без сомнения, наши читатели! Да каким же образом дорогая псалтырь, принадлежащая Виленской Свято-Николаевской церкви, могла непреднамеренно очутиться в библиотеке профессора Бобровского и вместе с этой последней после его кончины поступить на праве собственности в чужие руки? Самым обыкновенным образом, как в жизни едва ли не каждого бессемейного ученого, располагающего на старости лет в деревне, на покое приводить в порядок свои многотетрадные записки и, пользуясь вожделенным безмятежным досугом, приготовлять их исподволь, совестливо, отчетливо к печати…

Главную суть этого явления давно уже разрешила и объяснила психология; нам только остается рассказать здесь его домашнюю историю, а это тем легче, что мы были, так сказать, наглядными ее свидетелями.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.