Протоиерей Прокопий Ситкевич

Если бы мы знали, что нам суждено порасcказать со временем в наших же «Епархиальных ведомостях» повесть жизни маститейшего из представителей и участников воссоединения, повесть эта легко бы нам далась: она вышла бы и проста, и безыскусственна, и оживлена особенным неподражаемым складом самой речи, так как мы списали бы ее со слов покойного протоиерея, стараясь лишь не проронить из них ни одного. Но каждый раз, как мы имели случай пользоваться его беседой, мы наравне с другими только безусловно подчинялись нашим впечатлениям. Сама физиономия покойного какая-то своеобразная, игривая, будто улыбающаяся сквозь слезы, приковывала тогда к себе наше внимание и заставляла нас не только заслушиваться, но еще и засматриваться. Между тем, в этом, так сказать, двумя карандашами* начертанном, облике скрывалось не минутное сложное проявление радости и боли (которое, например, в ребенке кажется еще милее одиночной его невинной улыбки), а именно резюмировалась вся долговечная жизнь, вынесшая, должно быть, много-много трудов, горя, утрат и лишений и, однако же, невозмутимо светла упованием христианина и наглядно добрым свидетельством совести. Как бы то ни было, а сухой формулярный перечень служебной деятельности покойного Ситкевича ни в коем случае не мог бы раскрыть самой поучительной стороны его жизни, т.е. стороны общедоступной к подражанию. Итак, мы думаем, не посетуют на нас читатели за пестроту нашего рассказа, если вопреки общепринятой биографической форме, представим им на этот раз только ряд отрывочных, отчасти собственных, отчасти переданных нам другими, воспоминаний.

Покойный протоиерей Ситкевич и гораздо ранее его скончавшийся отец пишущего эти строки были сверстниками: одновременно обучались, одновременно состояли в гражданской и военной службе, в одно время рукоположены и всю жизнь оставались добрыми друзьями. Даже должность Полесского благочинного, которую беспрерывно более 40 лет занимал протоиерей Ситкевич, наследовал он от покойного моего родителя, переместившегося в другое благочиние. Столько точек соприкосновения в самую впечатлительную пору жизни впоследствии при каждой встрече двух друзей (впрочем, довольно нечастых, по поводу расстояния их места жительства), вызывали их на неисчерпаемые взаимные воспоминания. Прислушиваясь к ним в детских еще летах и проверив впоследствии мои впечатления более сознательными, могу положительно заявить, что оба друга очень умеренно храбрились своими военными подвигами, но зато с каким-то неестественным, как мне — по крайней мере тогда — казалось, увлечением нередко выводили весь актив и пассив своей латыни и математики, т.е. высчитывали: во сколько примерно в каждом году обошлись им порознь та и другая?

— Дай Бог здоровья Прейссу и Конопке, хотя свой-то стегал еще беспощаднее немца, — говаривал с жаром мой отец, — но не знай мы математики, разве мы могли бы быть землемером у такого всезнайки, как Нарушевич1, а меня разве приняли бы в артиллерию и произвели бы прямо из канониров в штык-юнкеры?

— А без латыни, на которой одной только и есть богословские книги, — доказывал в свою очередь протоиерей Ситкевич, — разве вы бы умудрились на какой-нибудь человеческий ответ перед Млоцким, а я пред Левицким2, когда даже на два роковые талера инструктору еле-еле нас хватило, а между тем, сказать по совести, и читать-то поплавнее по-славянски пришлось уже доучиваться на приходе?

Конечно, в высшей степени странно, что два русских священника доучиваются на приходе — плавному чтению по-славянски! Как же это возможно, когда дело (да еще какое!) уже на руках и самим временем располагать так трудно?

С нравственной и юридической точки зрения подобный вопрос, разумеется, не может быть и сделан. Но как приводимый нами факт не нормальный, а исключительный, то, заявив здесь только пока о былой его возможности, последуем еще немного дальше за двумя сверстниками. Около двадцатых годов, брестский епископ Иосафат Булгак (скончавшийся почти накануне воссоединения последним греко-униатским митрополитом) проживал довольно часто в архиерейском своем имении Трышине, в нескольких верстах от Брест-Литовского. Набожный владыка приезжал ежедневно к ранней обедне в Брестскую Свято-Николаевскую церковь, маленькую и убогую, именовавшуюся однако ж кафедральною3. Настоятелем ее был мой отец с присвоенным ему не менее громким титулом кафедрального архипресвитера. После каждой службы сопровождал он обыкновенно архиерея и оставался целый день в Трышине: на следующий же день ранним утром приезжал вместе с архипастырем для нового богослужения. Преосвященный Иосафат, передав дела епархиальные своему викарию, жил почти уединенно, редко принимал посетителей и за исключением нескольких часов, посвящаемых чтению, личной переписке и краткому отдыху, все остальное время проводил в размышлениях и молитвах. Но эти последние, в особенности, канонические, читал он вслух, завсегда наизусть, и притом попеременно с не менее же сильным в знании церковного устава товарищем. Обязанность последнего, довольно щекотливая, при удивительной памяти вечно духом бодрствовавшего иерарха, при очереди которого никогда не бывало малейшей заминки, не то остановки, усложнялась еще тем обстоятельством, что молитвы шли беспрерывно таким же порядком и в дороге, а когда наконец и были дочитаны по чиноположению, то владыка, знавший наизусть и всю псалтырь, избирал сначала, по настроению своей души то тот, то другой псалом, а затем, постепенно увлекаясь, при обыкновенной медленной езде старого возницы, готов был меняться с товарищем до бесконечности стихами псалтыри, наподобие денно-нощно чередовавшейся стражи древних левитов. Отец мой обладал также необыкновенною памятью (положительное тому доказательство, что архиерей предпочитал его даже своим прежним и неотлучным базилианам, и при каждом случае желал иметь при своей особе); но он в то же время был бедный сельский хозяин и семьянин. Как же притом и ветхозаветные левиты чередовались, то не удивительно, что вот и он выдумал, наконец, выручиться другом и, испрашивая для себя временный отпуск, рекомендовал на свое место священника Ситкевича. К счастью, выбор оказался до того удачным, что, когда отец мой возвратился, преосвященный встретил его словами:

Знаете ли что? Не скажу все, но если бы даже многие из наших богослужебных книг, — чего не приведи, Господи — по несчастью затерялись, то я думаю, мы с вами да с Ситкевичем, может быть, могли бы их и восстановить.

Ситкевич, Ваше Преосвященство, — отвечал мой отец, — такой силач, что знает наизусть все акафисты и читает даже весь канон св. Андрея Критского, почти не справляясь книгою.

— Ну, зачем же уж так излишне обременять память? — заметил задумчиво Преосвященный. Однако ж несколько лет спустя, в письме к моему отцу выразился он между прочим: «Да, кстати, скажите Ситкевичу, что канон-то Андреевому стоянию и мы наконец, с Божиею помощью, одолели».— Станем ли, после того еще удивляться каким-нибудь Скалигерам, или, старой памяти, прославленным Мазоретам!

И так хотелось бы нам сказать, немного видоизменяя общеизвестную поговорку: лучше доучиваться хотя поздно, нежели на первых же порах стать забывать, что, к несчастью, едва ли уже может быть причислено к исключительным и ненормальным фактам.

Но и в этом последнем, по-видимому, совершенно уже отчаянном случае, покойный прот. Ситкевич отстаивал еще грудью свое Полесское благочиние.

— Панове начальство! — говаривал он обыкновенно консисториалам, — не наседайтесь на моих полешуков. Им бедным Сам Бог разрешил на половину та и (вот и) позабыть, что делается в остальном мире, от которого они отмежеваны болотами, бродами, лесами, да мошкою и комарами. Против коих скнипы и песии мухи фараоновы нехай и не показываются!

— По крайней мере, — прималвливал жалобно секретарь, — перестали бы писать этими желтыми чернилами, с которыми совладеть иногда просто мочи нет!

— Вот еще, чернилами! Как будто вы и не знаете. Да мы же с деда-прадеда пишем ухою из синяков4; як постоит, да хорошо простынет, то оно и ничего, так-таки черно; но як другий под час хватит зря и напишет горячим, в самом деле выходит немножко грибовно. Впрочем, чего же вам, молодые наши ученые семинаристы вот уже пообзавелись и нашими чернилами.

— Этим-то господам ученым, — отвечал, смеясь, председатель консистории5, — не внушайте, ради Бога, что они в привилегированном благочинии, и что им разрешается кое-что и забыть; а то они народ прыткий — не то, что мы с вами, старики, готовы, пожалуй, и не остановиться на полупутьи.

— Винюсь, Ваше Высокопреподобие, им-то именно книжникам и повторяю я без умолку, что на нашем убогом Полесье прежде всего необходимо разучиться уму-разуму печатному. Печать, говорю им, хоть и премудра, а все-таки воды крепко боится. Крест, дароносицу, мирницу можно пристойно и благонадежно прикрепить к шее: но с требником, с молитвословом-то как тут в неровный час полезать в воду. Я сам, потопив в молодости два требника (один — золотообрезный), на силу-то наконец спохватился: что чем разоряться на покупку третьего, уж не лучше ли заучить наизусть по крайней мере то, что на всякий случай священнику необходимо для дорожного, так сказать, обихода. Так и сделал, и с тех пор броды мне и не в подумку, даже во время вешнего половодья. От кудрявых ученых проповедей Полесское благочиние тоже, как Ваше Высокопреподобие изволили выразиться, запривилегировано. У меня сначала просто слез не ставало упрашивать ораторов, чтобы они смиловались над полешуками, да, наконец, вот же я и ожесточился: что мне, думаю себе, старику, плакать? Пусть их лучше поупражняются в своих хриях на собственный же счет, — и пока новоприезжий не скажет в моем присутствии пробной проповеди наизусть и на самом чистом полесском наречьи, не выдаю ему, — да как хотите панове-начальство, не выдам жалованья.

— А между тем, — замолвил один из членов, — вы, кажется, о. протоиерей, продолжаете выдавать жалованье дьячку N церкви, хотя ему выдача и приостановлена впредь до исполнения исправительной эпитимии, для которой он доселе не являлся.

— И вряд ли уже ему явиться. Он трудно был болен и, наверно, долго еще, не то пень, не то колода, будет только лежать на полатях. Между тем для ухода за больным и для прокормления шести душ семейства нужны же были деньги; вот я и решился продолжать выдачу оклада бабе, которая примерная работница и ни в чем случайному лишнему виночерпательству мужа не причастна. Что касается эпитимии сего последнего, то я и явился к милостивому начальству, между прочим, с таким поклоном: нельзя ли вместо монастыря назначить этому дьячку проходить эпитимию хотя бы при моей церкви? В монастыре он никому не известен ни по своему нраву, ни по повадкам, а голос имеет славный; вот он и заживет там сам себе на правах баса, немного заботясь о бедном семействе; между тем как старый благочинный иногда сдуру готов не посмотреть и на то, что он стихарный, да в крайнем случае, того-сего — и по колтунникам оштрафовать.

— Ну, что вы это? Horribile dictu, о. протоиерей! — протестует председатель. — Впрочем, из уважения к болезни, что же, можно бы и представить о перемене места покаяния.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.