О страстях

Духовная борьба, понимаемая как духовная брань против наших злых помыслов и греховных страстей, в современном мире продолжает оставаться той же, какой она всегда была и в прошлом. Внешние формы могут меняться, но внутренняя суть остается неизменной. Книга святого Иоанна Лествичника «Лествица Божественного восхождения» может служить практическим пособием в XXI веке так же, как и в VII веке. Сегодня, как и в прошлом, наш враг диавол, как рыкающий лев, рыщет вокруг, ища, кого поглотить. Сегодня, как и в прошлом, Сатана превращается в ангела света. Сегодня, как и в прошлом, Бог призывает нас к духу бдительности, суть которого отцы-аскеты христианского Востока подытожили в слове ???? (по греч. «трезвись», «бди»).

Уже в греческой философии допатристического периода можно выделить два различных отношения к страстям. Для ранних стоиков «страсть» означает спонтанный и чрезмерный порыв. Это патологическое нарушение покоя личности, болезнь, как Цицерон определяет ее. Мудрый будет стремиться к свободе от страстей.

Однако, наряду с этим неблагоприятным взглядом на страсти, есть также и их более оптимистичная оценка, которую можно найти у Платона, а в более развитой форме у Аристотеля. Согласно Платону, мудрец должен стремиться не к полному подавлению страстей в любой части своей души, но к сохранению их в надлежащем равновесии и гармонии. Похожий взгляд развивает и Аристотель. По его мнению, «страсть» включают не только такие чувства, как желание и гнев, но также дружба, мужество и радость. Страсти сами по себе, говорит он, не являются «ни пороками, ни добродетелями», по своей сути они ни благие, ни злые, и они не управляют нами. Они — нейтральные импульсы, и все зависит от того, как ими пользоваться. Наша цель в таком случае состоит не в полном устранении страстей (как в стоицизме), но скорее в среднем, так сказать, умеренном и благоразумном пользовании ими.

Какое же из этих двух пониманий страсти принято в патристическом богословии? Среди отцов, в сущности, нет единогласия. Прежде всего, значительная группа писателей следует стоикам в их негативном отношении к страсти. Климент Александрийский повторяет определение «страсть» как «чрезмерный импульс», «непослушный разуму» и «противный природе». Страсти — это «болезни», и у действительно доброго человека нет страстей. Немесий Эмесский также следует стоическому взгляду. Евагрий Понтийский тесно связывает страсти с бесами; следовательно, цель духовного борца — бесстрастие, но Евагрий наполняет этот термин положительным содержанием, связывая его с любовью. В проповедях святого Макария страсти почти всегда понимаются в уничижительном смысле.

На другой позиции находятся отцы, которые, в основном, отрицательно оценивая страсти, все же допускают их положительное использование. Святой Григорий Нисский считает, что страсть изначально не была частью человеческой природы, но «была впоследствии привнесена в человека после первого творения» и, таким образом, она не является частью определения души. У страстей «звериный» характер, который делает нас сродни неразумным животным. Но по мере приближения к аристотелевской точке зрения святой Григорий добавляет, что страсти можно использовать в благих целях: зло лежит не в «страстях» как таковых, но в свободном выборе человека, пользующегося ими.

Святой Иоанн Лествичник в целом соглашается со святым Григорием Нисским. Иногда он пользуется негативными терминами, приравнивая страсти к пороку или злу, и настаивает на том, что страсти первоначально не были частью человеческой природы: «Бог не творец страстей», — говорит он. Они принадлежат человеку, особенно в его падшем состоянии, и их следует считать «нечестивыми». Но он все же признает, что страсти можно использовать в благих целях. Импульс, лежащий в основе всякой страсти, сам по себе не злой; это именно мы вследствие испытания свободного выбора «взяли наши естественные импульсы и превратили их в страсти».

Иную позицию занимают писатели, которые идут еще дальше этого и допускают, что страсти можно не только использовать во благо, но что они также являются частью нашей первоначальной природы, сотворенной Богом. Это в особенности относится к авве Исаие (†491). Рассматривая то, что обычно считается страстями, например, желание, зависть или ревность, злобу, ненависть, гордость, он утверждает, что они все в основе своей находятся «в соответствии с природой» и их можно использовать в благих целях. Так, желание, которое по природе должно быть направлено к Богу, мы неверно направили ко «всем видам нечистоты». Усердие и ревность, которые должны вести нас к подражанию святости («Ревнуйте о дарах бoльших», — говорит апостол Павел (1 Кор. 12, 31)), мы извратили, и теперь они ведут нас к тому, что мы завидуем друг другу. Гнев и ненависть, которые должны быть направлены против диавола и всех его дел, мы ложно направили на нашего ближнего. Даже гордость можно использовать во благо: есть хорошее чувство собственного достоинства, которое позволяет нам сопротивляться разрушительной жалости к самому себе и унынию. Непохоже, чтобы Исаия находился под прямым влиянием Платона или Аристотеля, которых он, вероятно, никогда не читал, но вполне возможно, что он опирается на коптскую традицию.

Положительный подход к страстям можно также найти у поздних авторов. Святой Максим Исповедник, хотя и склонный поддерживать взгляд святого Григория Нисского, что страсти вошли в человеческую природу вслед за первым творением, тем не менее, ссылается на «блаженную страсть святой любви». Страсти, настаивает он, могут быть достойны как «похвалы», так и «осуждения». Согласно святому Григорию Паламе, цель христианской жизни — это не умерщвление страстей, но их преобразование или изменение их направления.

Следовательно, есть достаточно оснований полагать, что греческие отцы испытали влияние не только негативного стоического подхода, но и (прямо или косвенно) более положительной аристотелевской оценки. Те отцы, которые принимают положительный или, по крайней мере, нейтральный взгляд на страсти, составляют меньшинство, но, тем не менее, это важное меньшинство. Должны ли мы следовать отрицательному пониманию стоиков или великодушному мнению Аристотеля? Ведем ли мы речь об «умерщвлении» или «преображении» страстей? Говорим ли мы «искоренять» или «воспитывать»? Говорим ли мы «устранять» или «изменять направление»? В этом есть огромная разница.

В современном мире гораздо более уместно будет вести речь о том, чтобы преображать природные страсти, а не разрушать. Современный мир, в котором мы живем, — это в значительной степени секуляризованный мир, отчужденный от Церкви. Если перед нами стоит задача сохранить свою христианскую идентичность в этой атмосфере отчуждения, то у нас будет больше успеха, если мы будем представлять христианскую проповедь скорее в положительной, чем в обвинительной терминологии. Нам нужно скорее зажечь свечу, чем проклинать тьму.

Распечатать Распечатать

Комментирование закрыто.